О формализации правил в обществе и провалах договорных отношений

Джеймс Макгилл Бьюкенен

Американский экономист, лауреат премии памяти Альфреда Нобеля 1986 года «за исследование договорных и конституционных основ теории принятия экономических и политических решений». Является одним из основателей школы новой политической экономии.

 Отрывок из книги «Границы свободы.

Между анархией и Левиафаном»

ВВОДНЫЙ РАЗДЕЛ    УТОПИЯ АНАРХИЗМА

Для индивидуалиста идеальный, или утопический, мир обязательно анархичен в истинно философском смысле. Этот мир населен только теми людьми, которые соблюдают минимум норм поведения, диктуемых взаимной терпимостью и уважением. Индивиды вольны «заниматься тем, чем они хотят», придерживаясь этих норм, а совместные начинания строятся исключительно на добровольной основе.

Люди оставляют за собой право не участвовать в каких-либо совместных мероприятиях. Ни один человек не имеет права принуждать другого, отсутствует безликая бюрократия, военная или гражданская, которая осуществляет внешнее принуждение. Государство действительно уничтожается в этой утопии, а любая его реанимация воспринимается как чудовищная несправедливость.

По своей сути и значению эта утопия не является коммунистической, даже в идеализированном понимании этого исторически извращенного слова. Отсутствуют предопределенные общие правила. Могут существовать и коммуны, и великое множество отшельников, причем последние могут быть или не быть скупы. Кооперативные взаимоотношения обязательно являются договорными, что должно приносить взаимную выгоду всем участникам, по крайней мере при предварительной оценке. Это утопия свободного принуждения. Даже идеализированная, она учитывает разнообразие желаний и их интенсивность.

От людей, живущих в этом утопическом мире, не требуется ничего, кроме уважения к окружающим, по крайней мере внешнего. При таком ограничении теоретически можно представить самые разные модели межличностного поведения. И любой сторонний наблюдатель может предпочесть ту или иную модель.

Необходимо признать, что утопия анархизма давно привлекает к себе внимание, хотя, возможно, на самом деле эта привлекательность иллюзорна. Ведь сколько-нибудь систематический анализ приводит к выводу, что и сама эта идея — не более чем умозрительный мираж.

Что служит границами индивидуальной свободы поведения? На первый взгляд, реальным представляется позволить каждому человеку заниматься своим личным делом. Но что же случится, если нет взаимного согласия о границах прав? Если одного человека раздражают длинные волосы, а другие хотят их носить?

(И здесь, по мнению автора, не избежать некоторых ограничений, на которых он останавливается подробно.)

Анархия как основной организационный принцип порядка терпит провал при тщательном анализе, даже если мы не выходим за рамки индивидуального в узком смысле. Ограниченность анархии становится еще более очевидной, когда мы обращаем внимание на действия, которые обязательно порождают потенциальный конфликт между отдельными людьми. Однако до их внимательного изучения необходимо сказать несколько слов в защиту анархии.

Даже если мы понимаем, что этот принцип не является универсальной основой социального порядка, мы должны признать, что существенные его черты могут быть обнаружены при анализе широкого спектра человеческих взаимоотношений. Важно ясно сказать о его значении, поскольку в силу самой вездесущности организованной анархии все внимание обычно уделяется исключительно ее пределам, за которыми возникает угроза беспорядка.

Существует бесчисленное множество видов деятельности, занятие которыми требует от людей соблюдения фундаментальных правил взаимной терпимости, видов деятельности, практикуемых изо дня в день при отсутствии каких-либо формальных правил. Они имеют место, поскольку люди, их осуществляющие, соблюдают те минимальные стандарты поведения, которые требуются для установления и поддержания порядка.

Рассмотрим обычный разговор в многочисленной группе. Общение происходит благодаря общему следованию правилу, что только один человек может говорить в то время, когда другие молчат. Анархия работает. Она перестает работать, когда люди отказываются соблюдать это минимальное правило взаимной терпимости. Общение на вавилонской башне прекратилось, если бы все люди попытались разговаривать одновременно, также как оно прекратилось, когда возникли языковые различия. Парадоксально, но современные радикалы часто называют себя анархистами, тогда как они имеют обыкновение прерывать выступающих или срывать собрания, что приводит к разрушению оставшихся элементов жизнеспособной анархии. И это только единичный пример.

Может быть, университеты 60-х годов оказались так подвержены деструктивным тенденциям именно потому, что они были построены на принципах организованной анархии и полностью зависели от подчинения внутренним правилам взаимного терпения и уважения? Со времен 60-х университеты стали менее анархичны, они выработали формализованные правила, поскольку границы допустимого поведения зачастую переступались.

По мере того, как все больше и больше человеческих взаимоотношений будут становиться конфликтными, появятся и институциональные средства для решения этих конфликтов, а также расширится набор формальных правил. Если люди подчиняются неявным правилами, то их формализация не нужна. Если же это не так, то формализация правил, их внедрение и обеспечение соблюдения становятся необходимыми.

Появление новых конфликтов не должно привлекать слишком много внимания в ущерб изучению хотя и аналитически малоинтересного, но обширного спектра взаимоотношений, которые продолжают осуществляться упорядоченным образом без формализации. Мужчины и женщины прогуливаются по городу. За редким исключением они соблюдают очереди в супермаркетах, банках и аэропортах. Все-таки простое уважение к ближнему имеется в числе закоренелых привычек среднего американца. Подтверждение этому можно найти на каждом шагу.

Является ли такое поведение наследием христианской или кантианской этики, которые когда-то открыто насаждались, или же это фундаментальное свойство человеческой души, но его существование нельзя отрицать.

1 Зловещая угроза, явно обозначившаяся к шестидесятым годам, состоит в потенциальном разрушении такого рода модели поведения. Если американцы потеряют взаимную терпимость по отношению друг к другу, если они перестанут придерживаться принципа «живи и дай жить другим», который является нормой для самых разных социальных взаимоотношений, независимо от определенных правительством принудительных правил, то область цивилизованной жизни, которая и анархична, и упорядочена, обязательно сузится, причем с многочисленными губительными последствиями для людей.

Как отмечалось ранее, любое равновесие, достигнутое при анархии, является, в лучшем случае, недолговечным. Индивидуалист должен рассматривать всякое сужение сферы регулируемой анархии как явное «зло». Тем не менее, он должен понимать, что анархия уместна только в той степени, в которой она приводит к приемлемому уровню порядка.

Порядок, насаждаемый монархом, будет более предпочтительным, чем анархичная война всех против всех, при которой жизнь становится жестокой, ужасной и короткой.

В ходе предварительного анализа упорядоченной анархии необходимо обратить особое внимание на один момент, который мы уже обсуждали ранее, но который стоит упомянуть еще раз. Каковы же моральные характеристики результатов, полученных в процессе добровольных личных взаимодействий при отсутствии формализованных правил? Что здесь «хорошо», а что «плохо»? Ответ прост, но очень важен. «Хорошо» то, что «появляется» в результате свободного выбора людей. Наблюдателю извне невозможно установить критерий для определения добродетели независимо от процесса, в ходе которого получены результаты. Оценка дается средствам достижения результатов, а не результатам как таковым.

Тогда, когда можно видеть, что индивиды действуют свободно, находясь в минимальных рамках взаимного терпения и уважения, любой полученный исход заслуживает классификации в качестве «хорошего», независимо от того, каков же собственно он. Эта оценка через критерий процедуры применима и тогда, когда рассматриваются неанархичные принципы установления порядка. Однако до тех пор, пока полностью не понята суть взаимоотношений, в которых преобладает анархия, трудно постичь более сложные отношения, возникающие при формализации взаимодействий.

РАСЧЕТ СОГЛАСИЯ

Если ярый индивидуалист признает существование границ взаимного уважения людей и то, что конфликт индивидов был бы повсеместен при анархии, то он также вынужден признать и необходимость существования агента обеспечения, некоего институционального средства разрешения споров между индивидами.

1 Таким образом, из индивидуалистического расчета можно, по крайней мере теоретически, выделить истоки государства, свидетельством чему являются произведения Томаса Гоббса, а также более ранних и последующих контракционистов. Эта, по сути, явно экономическая, методология может быть использована для логического объяснения многих аспектов политической действительности. Такова была основа работы  Расчет согласия (1962).

2 В этой книге Гордон Таллок и я дали волю своему воображению и, использовав наши профессиональные умения, попытались найти логически непротиворечивую основу конституционной демократической политической системы, которой, казалось, свойственны многие черты, заложенные отцами-основателями. Мы предложили такое понимание исторически сложившихся в Америке институтов, которое фундаментально отличается от общепринятого в современной политологии.

 В анализе использовался основанный на договоре подход; мы пытались объяснить возникновение существующих ныне институтов и разработать принципы для совершенствования современных правил, умозрительно помещая индивидов в идеальное положение, когда можно ожидать достижения взаимного согласия.

3 Расчет согласия, так же как и другие мои работы, должна рассматриваться как попытка наложить особое «видение порядка» на существующие институциональные и поведенческие реалии. Но теперь меня начинает беспокоить все больше и больше эта, в общем то оптимистическая, онтология.

Как заметили некоторые наши критики справа, теория общественного выбора может быть использована для рационализации почти любого правила принятия решений или почти любого специфического исхода при заранее выбранных правилах. В этом она схожа с теорией рынков, которая подобным же образом используется некоторыми наиболее ярыми сторонниками политики laissez-faire.

И поэтому теория Расчета согласия не представляет интереса при составлении программы государственных, или коллективных, действий ни с точки зрения ее процедуры, ни с точки зрения реализации.

Более серьезные опасения появились у меня в результате собственных размышлений. Постепенно я обнаружил, что описываю наблюдаемое мною скорее как «конституционную анархию», чем как некую институциональную трансляцию индивидуальных ценностей в коллективные результаты.

Многое из происшедшего требует объяснения сегодня, в 70-е годы, хотя и кажется неподдающимся анализу как процесс институциональных изменений с положительной суммой. Модели процессов с нулевой и отрицательной суммой более адекватны многим областям современной политики, и я чувствую себя, как и Парето, все более и более склонным предлагать нелогичные модели индивидуального поведения наряду с недемократичными и неконституционными моделями коллективного выбора.

Но по своим фундаментальным убеждениям я остаюсь индивидуалистом, конституционалистом, контракционистом, демократом (все эти слова, по существу, означают для меня одно и то же), а профессионально я — экономист. Моя цель в этой книге — объяснить в соответствии с высказанной мною позицией некоторое очевидное социополитическое «недомогание», которое я наблюдаю как экономист.

В общих словах, подход, используемый в Расчете согласия, можно описать как распространение теории общественных благ, рассматриваемых в викселианских условиях, на политические структуры и на формирование правил принятия политических решений.

Подход, используемый в этой книге, может быть представлен как развитие «теории общественных антиблаг» для того, чтобы объяснить существование очевидных «дыр» в политической или конституционной структуре. В этом отношении, я надеюсь, новая книга дополнит предыдущую. В широком смысле обе они зиждятся на договорном (контрактном) подходе.

В Расчете согласия существующие и потенциальные институты представали логическим следствием договорных соглашений между рациональными индивидами. В этой книге, наоборот, существующие и потенциальные институты, также как и поведение в определенных институциональных рамках, объясняются провалами потенциально жизнеспособных договорных соглашений, которые должны быть заключены либо, если они уже приняты, должны быть соблюдены и/или обеспечены.

Политико-правовой порядок является общественным благом; беспорядок — общественным антиблагом. Это две стороны одной медали. Следует подчеркнуть различия между этой книгой и предыдущей работой. В ходе анализа институциональных провалов обязательно обращаешь внимание на отсутствие эффективных правил социального взаимодействия, а также на эрозию тех ныне существующих правил и институтов, которые когда-то ранее были жизнеспособными.

Важно тщательно изучить свойства анархии как организационного принципа, работающего в отсутствии идеального индивидуального поведения, характерного для утопий приверженцев романтической анархии. Конфликт индивидов представляется более важным, чем сотрудничество между ними. Когда упор делается на обоюдность выгоды, поводов для волнения о начальном распределении «прав» среди людей становится меньше.

В Расчете согласия мы решили не выходить за рамки предположения, что люди с более или менее четко определенными правами есть уже в самом начале договорного процесса. Это допущение может быть неправомерным даже в первом случае, но когда внимание фокусируется на межличностном конфликте, нельзя сбрасывать со счетов целый ряд новых проблем, и прежде всего проблему распределения прав.

Следует также отметить еще одно важное различие. Пока коллективное действие интерпретировалось как следствие индивидуального поведения, нацеленного на получение выгоды в результате совместных усилий, существовало естественное стремление игнорировать проблемы контроля за самоподдерживающейся и самоусиливающейся властью самого коллектива. Контроль за правительством вряд ли станет проблемой, если мы рассматриваем коллективные действия исключительно в терминах договорной (контрактной) теории. Такой контроль становится центральной проблемой, если признать, что политическая власть, как правило, стремится выйти за рамки целесообразного.

http://www.novsu.ru/npe/files/um/1412/bg/shell/arh/istoch/