И снова о человеке, жившем по пониманию

Сделал вот такую ссылку в группу  Дагестан online:    О человеке, жившем по пониманию и бывшем всегда на пути проповеди и продвижения новых идей | Kavkaz-Sever.Ru

В итоге с админом  Заирой Абдуллаевой случился такой диалог:
 Заира Абдуллаева эээ… «жившем по пониманию» — это на каком языке, не подскажете? Не думаю, что Вазиф Сиражутдинович был бы признателен за такую рекомендацию.

Тимур Джафаров  По понятиям

Шарапудин Магомедов    Это на его языке, он считал, что жить надо по пониманию, если человек не так живет, значит, по мнению, Мейланова, этот человек не так понимает, не до конца осознает то, считал усвоенным.

Шарапудин Магомедов   Да, не путайте жить по понятиям и по пониманию, между этими понятиями разница имеется существенная.

Заира Абдуллаева нет, он очень грамотно говорил. это ужасная конструкция не имеет ничего общего с ним.

Шарапудин Магомедов Жаль, вы хоть у других людей поинтересуйтесь, чтоб оценить свою правоту в данном случае.

Заира Абдуллаева считаю, что личного знакомства более чем достаточно.

В связи с этим диалогом считаю, что будет интересно обратиться к первоисточнику. И пусть это будет поводом  к очередной незапланированной  публикации о Вазифе Мейланове.

TheLib.Ru » История » Мейланов Вазиф Сиражутдинович » Другое небо.Ложные стереотипы российской демократии.  Анализ Чеченского кризиса » онлайн-чтение (стр. 24)

Но пробил их час: я был готов стоять насмерть против насильников, против растлителей, приучавших людей бояться говорить, бояться думать.

Моя концепция человека отличается от христианской: считал я, что каждый должен брать на себя и Кесарево, и Богово, что каждый должен брать на себя Кесареву работу устройства внешних правил жизни,

что мало сказать — надо личным примером внести новое понимание в жизнь, что кто понимает, но не живет по пониманию, тот, на самом деле, всегда не так понимает.

Всегда считал я, что человек ответственен перед добытым им пониманием. Мысли, мною выношенные, меня обязывают. Я должен показать пример, чтобы люди узнали о мире и человеке неизвестное им дотоле. Они могут и должны, нельзя уступать, иначе их перевоспитают в морских свинок.

Решимость пойти на смерть, наедине с собой принятая, сделает вас победителем, уже не во власти насильников будут ваши решения и, если насилие ставит вопрос: «да или нет?», вы на каждой развилке отвечаете «нет», и они знают, что вы так ответите, сламливатели душ вдруг сразу становятся жалкими, напуганными — видят они, что превзошедший их в мысли превзошел их в жизни, в деянии, что он неуязвим, ибо в сердце своем решился на смерть.

Я говорил заключенным: «Своим отказом от рабского труда я тку полотно свободы, с каждым днем полотна моего все больше, я увеличиваю количество свободы в стране и в мире. Тяжело, как я? Так и я рад бы не мучиться, но ведь не оставляют насильники выбора, а трусость народа вынуждает взять на себя ношу, которую должны бы разделить хотя бы тысячи».

Платон говорил: «И душу — по крайней мере наиболее мужественную и разумную — всего меньше расстроит и изменит какое-либо внешнее воздействие» и «Человеку надо быть свободным и больше смерти страшиться рабства», и, если бы я не вышел против насильников насмерть, то получилось бы, что слова его сейчас неверны. Что есть мера насилия, которой противиться человек не в силах. Пришел мой черед жизнию своею отстоять истинность текстов Платона. Я всегда это понимал, но в тюрьме выразил это в слове: «от нас зависит истинность текстов прошлого». Нет у них, кроме нас, защитников. И нежную Ахматову, и пламенную Цветаеву, и обретшего перед смертью душевную крепость Александра Блока сегодня защитить — своими жизнями — можем только мы.

3-го апреля 1981 года я вышел в зону и узнал, что В. Пореш держит голодовку, требуя вернуть ему Библию, отобранную лагерной администрацией, 10-го апреля я написал заявление начальнику колонии ВС-389/35 майору Осину, в котором, в частности, писал: «Вы, коммунисты, называете себя наследниками «великой русской культуры», «великой русской литературы» 19 века. Но что бы сказали вам те, в чьи наследники вы записываетесь, — Лермонтов, Пушкин, Гоголь, Достоевский, Толстой, когда б узнали, что вы отнимаете у узника его Библию? Я вам скажу. Толстой бы плюнул вам в глаза, а Достоевский дал бы вам пощечину!», «Вы хотели бы всю землю запачкать старшими лейтенантами Чайками и прапорщиками Набиевыми. Вы бы хотели на место Марины Цветаевой поставить Алика Атаева. Мы не позволим вам этого. Я лично не позволю», «Если через неделю Библия не будет возвращена Порешу, я объявлю недельную голодовку солидарности с голодающим». Заканчивал заявление я призывами, впервые употребленными мною в заявлении от 28.02.1980 г. в защиту Елены Самаревой, арестованной по моему делу, я требовал ее немедленного освобождения:
«Долой палаческую коммунистическую администрацию! Долой режим зажимания ртов! Долой новое коммунистическое общество, в котором благородство преследуется по закону!» В тот же день (10.04.1981г.) за подачу этого заявления я был заключен на 15 суток в штрафной изолятор  (ШИЗО).

Когда мне сказали, что в нем меня будут кормить через день, — я не поверил.
Просидев в ШИЗО неделю, я, в согласии с написанным мною в заявлении, объявил голодовку в поддержку голодавшего Пореша.

Что такое ШИЗО? Это очень интересное место, но скоро о нем не расскажешь. Интересно в ШИЗО с питанием. Один день дают так называемую норму 9-б: 450 г хлеба, 250 г картошки, 200 г кислой капусты, 50 г крупы, 60 г рыбы, 10 г муки, 6 г растительного масла, 20 г соли. На другой день дают 450 г хлеба и два раза в сутки кипяток. Так и чередуют. Чая — ноль, сахара -ноль, мяса — ноль, фруктов — ноль, свежих овощей — ноль. Прогулок в ШИЗО не положено. Отправлять письма из ШИЗО не положено. Но тюремщики самочинно ужесточают режим содержания в ШИЗО: они не дают не только отправлять письма, но и писать их! Они не дают в ШИЗО читать ничего! «Закон» не запрещает в ШИЗО РСФСР читать, ну так тюремщики запрещают! С 82-го года я непрерывно обращался к прокурорам всех рангов. Я вызывал их, указывал параграфы закона, специально оговаривающие незапрещение читать, и прокуроры придумали (т.е. им вышестоящие прокуроры подсказали) такой прием против меня: на мои требования немедленно отдать приказ администрации лагеря или тюрьмы выдать мне в ШИЗО или карцер книги, газеты, журналы они говорили мне: «Я вам отвечу письменно!» — «Простите! Вот закон, а вот нарушение его администрацией тюрьмы, лагеря. Вы прокурор по наблюдению за соблюдением законности в местах заключения. Вот и пресеките. Сейчас, немедленно». — «Я вам отвечу письменно». Так мне отвечали Чистопольский прокурор Хузиахметов, Пермский областной прокурор Килин, Нижне-Камский районный прокурор Акташев. С 84-го года они стали ссылаться на «Разъяснение», датированное 29 февраля 1984 года и подписанное заместителем министра внутренних дел генерал-полковником Богатыревым, мне его давали читать в карцере, в нем написано: «В целях ужесточения режима содержания особо злостных нарушителей режима, министерство разъясняет, что в ШИЗО и в карцерах РСФСР запрещается давать читать книги, газеты, журналы». Итак, замминистра внутренних дел присвоил себе законодательные функции. Когда я говорил прокурорам, что эта бумажка, это «разъяснение» юридический ноль, что не закон подчиняется замминистру, а замминистра закону, то со мной соглашались все, но книг, газет и журналов не давали.
Писал я и в Прокуратуру СССР, и генеральному прокурору — вместо ответа меня либо переводили на новое место, либо сообщали, что мое заявление направлено в прокуратуру Татарии (или Перми), а из этих прокуратур следовал спокойный ответ: «Нарушений закона в действиях администрации, несмотря на все наше желание таковые обнаружить, не найдено».

Свиданий (личных) я был лишен все семь с половиной лет, и передать сведения о творящемся в бараках ПКТ-ШИЗО и в карцерах тюрьмы не было возможности.

10 сентября 1982 года в Чистопольской тюрьме я написал заявление, в котором объяснял коммунистическому государству свое отношение к его попыткам исправить меня принудительным трудом: «Вы хотите меня исправить принудительным трудом? Простите мне, но я не хочу исправляться», «Есть две ступени насилия, одна — это не давать делать что-то, это низшая ступень насилия, другая — это заставлять делать нечто, это высшая ступень насилия, на ней насилуется душа. А я ведь стремлюсь понизить уровень насилия в мире, вот и заставляю вас сойти с этой высшей ступени насилия на низшую».   Ст. л-т Чурбанов говорит, что я должен заняться общественно-полезным трудом. Отвечаю: сейчас нет более полезного для общества труда, чем отказываться от принудительного труда в коммунистической политической тюрьме. И нет более тяжелого труда, чем этот, ст. л-т Чурбанов знает, что он такой работы не выдержал бы и месяца. Ст. л-т Чурбанов говорит, что то, что я читаю и пишу — это труд, полезный для меня одного, а надо, чтобы для всех. А я говорю, что сейчас все, что полезно для меня, полезно и для человечества», «В детстве я любил читать книжки советских авторов, и чтение это, как ни забавно, принесло мне пользу. Как же могу я уступить вам — ведь это бы значило предать Гайдара и Фадеева, учивших не поддаваться насилию. Вот и получается, что это я защищаю Улю Громову и Любку Шевцову, а вам достается роль их оппонентов (улыбаюсь).

Я добивался в заключении права не работать, сделать труд в заключении не принудительным, права покупать продукты питания на «присланные» деньги, права иметь свидания в неограниченном количестве, права на присылку книг и продуктов в неограниченном количестве. Сейчас —  по коммунистическим законам — заключенный имеет право (если не наказан лишением этого права!) покупать в заключении продукты питания только на деньги, заработанные рабским трудом в заключении же. Поэтому я не имел возможности во все годы заключения покупать продукты на деньги, которые присылались мне из дома родителями. Я имел право на эти деньги подписываться на газеты и журналы, которые, в свою очередь, месяцами, полугодиями не выдавались мне из-за того, что меня непрерывно держали в карцерах и штрафных изоляторах.

14.09.1982 г. я был посажен в карцер на 15 суток — за отказ от принудительного труда, по истечении пятнадцати суток мне было добавлено еще 12 суток — за передачу сведений о себе стуком по трубе в 20-ю камеру, расположенную над карцером, и за получение сведений о состоянии дел в 20-й камере: «Помилуйте! Люди в коммунистическом государстве должны быть разъединены («говорите только за себя!», «говорите только о себе!»), а Мейланов и в камере нарушает! Приходится морить голодом и дальше!»

В одном из заявлений уже 1985 года (октябрь) я писал, что «ездовой собаке были бы совершенно непонятны мои требования вывесить какой-то там листок бумаги (о праве не работать): какое еще «право, а не обязанность?» — ездовая собака понимает только кнут и корм. Значит, то, что я делаю — это утверждение и сохранение различия между человеком и ездовой собакой, это борьба с перевоспитыванием в ездовую собаку, которая хоть огрызается, а везет».

Орлов, беркутов, соколов приручают болевыми пытками и голодом, а человек должен снова и снова являть миру пример неуступчивости насилию. Как ни крути, а либо ты сдал назад перед злом, либо сказал себе и камням, и паукам, следящим за твоей битвой: пойду на смерть, но подлецам, ставящим целью сломить дух человеческий, сломить гордость своей божественной природой, подлецам, со школьной скамьи внушающим: «единица — ноль!», не уступлю. Никто не узнает? Ничего. Камни узнают. Пауки узнают. Уже и это изменит мир.

Ко мне приходили тюремщики, уговаривали начать работать: «Как только начнете работать, в ту же минуту принесут вам с кухни разницу между карцерной и положенной работающему нормами питания. И какое странное у вас требование: свободный труд, не обязательность, а добровольность труда. Да что же изменится для вас от того, что появится какая-то там бумажка? Для чего вам право не работать, когда вы собираетесь работать?» (майор Тройнин). «Ездовой собаке этого не понять», — с улыбкой отвечал я.

Все тот же майор Тройнин говорит мне: «Скажите, разве не аморально кушать и не работать? А ведь вы хоть что-то да едите». — «Нет, это не аморально. Аморально красть. Аморально не оставлять человеку выбора. У вас есть сын?» — «Да…» — «Так вот: когда он покупает или ловит птицу и сажает ее в клетку, вы, наверное, говорите ему: ты лишил птицу возможности самой добывать себе пищу, ты посадил ее в клетку, поэтому отныне ты обязан ее кормить», точно то же говорю я вам: отпустите меня на волю, и я найду себе пищу сам, держите в клетке — кормите!! Аморально оплачивать свое заключение, аморально платить тюремщикам за то, что они лишают тебя свободы. Аморально облегчать вам бремя моего содержания. Своим отказом работать я борюсь с вами, борюсь против своего заключения, и это очень морально».

Здесь я пока не работаю. Сельсовет и дирекция совхоза «Намский» издали приказ, по которому я назначаюсь переборщиком картофеля в картофелехранилище. Никаких заявлений о приеме на работу я, конечно, не писал. Приставленный ко мне л-т Докторов прямо сказал мне, что работа эта выбрана мне в качестве меры наказания. Перебирать картофель — это работать в наполовину засыпанном землей, сыром, темном, со спертым воздухом помещении, в котором поддерживается температура +2 — +3о С. Работу подбирали специально для меня — с истощенным до предела 7,5-летним морением голодом организмом, с незалеченными болезнями. Работать там — значило бы принять кару, этого, конечно, не будет.

Я написал (в январе 88-го) заявление районному прокурору, в котором потребовал обеспечить мне осуществление моего права «работать в избранной мной сфере общественно-полезной деятельности» (конституция).

Как у меня со здоровьем? Невольно улыбаюсь. Так, что мою медицинскую карту из тюрьмы сюда, в нарушение закона, не переправили. Неплохо бы обществу «Врачи — за безъядерный мир» задать вопрос: «Каким должно быть здоровье человека с 10 апреля 1981 года и по 8 июня 1982-го сидевшего в ШИЗО и получавшего карцерную норму питания 9-б через день, затем направленного на 3 года в тюрьму и там державшегося на строгом режиме (тюремном) и в карцерах (82-85), в 85-м году возвращенного в тот же лагерь ВС-389/35, в то же ШИЗО с кормлением через день (с 10.07.85 по 9.03.86), и, наконец, опять до конца срока (25.7.1987) направленного в тюрьму на строгий тюремный режим, лишенного во все время заключения права покупать продукты питания?». Мой рацион был известен коммунистам до грамма. Коммунисты регулировали мой вес количеством пищи, пропускаемой в камеру.

Особо свирепствовали гуманисты в шинелях во второй мой приезд в лагерь ВС-389/35 — с июля 85-го по февраль 86-го. Лишали всего, чего только мыслимо лишить, ни с какими «законами» своими уже не считались: отбирали ручку, отбирали бумагу, устраивали в камере ШИЗО обыски на предмет нахождения грифелька, которым я пишу, не давали писать письма прокурорам, ручку и бумагу давали только на час (с 18 до 19 часов), не успел — отдай недоконченное заявление: «завтра допишете», но «завтра допишете» не получалось: назавтра оказывалось, что недописанное заявление взято «на проверку» оперчастью и конфисковано (в пользу государства (улыбаюсь), конфисковывались письма моих родителей, тушился днем свет в камере (на окнах железные жалюзи, не пропускающие света, сразу падала темнота), переводили в угловые камеры, в которых холодно и сильно дует. Я смеялся и говорил: «Идет игра «чего бы еще лишить Мейланова?» Начальник управления лагерей ВС-389 подполковник Хорьков вместе с начальником лагеря ВС-389/35 майором Осиным заходили ко мне в камеру ШИЗО (No1) в августе 85-го. Я говорю Хорькову: «Майор Осин приказал надзирателям тушить свет в моей камере, это же нарушение даже ваших так называемых законов: в камере нет положенной по ним освещенности!»

Хорьков: Что, люксиков не хватает? Может быть люксметр сюда принести?
Я: Именно! Несите!
Хорьков: А зачем вам свет? Читать вам все равно ничего не дают…
Я: А затем, что при сидении в темноте расширяются зрачки, это портит зрение, а оно мне еще будет очень нужно.
Хорьков: Ну раз так, то вот мы что сделаем: днем свет все-таки будем выключать, а вот ночью, после отбоя, будем его включать, у вас днем зрачки расширятся, а ночью мы свет включим — они у вас и сожмутся, — вот и будет вашим зрачкам массаж, он, говорят, да вы ж и сами знаете, полезен.
Я: Неплохо сказано! Я запомню этот разговор!

Так и делалось! Потом, правда, поняв бесполезность и становящуюся уже скандальной циничность этой формы давления, свет стали включать, да и перевели меня из 1-й камеры ШИЗО в более светлую.

Или еще вот какую штуку они делали осенью 85-го: не брали от меня заявлений, адресованных им же — администрации колонии, их вдруг перестало устраивать, что в заявлениях своих я называю себя Вазифом Мейлановым, а они ведь требовали, чтобы «осужденным Вазифом Мейлановым», я продолжал писать, как писал всегда, ну а они месяца три не брали от меня заявлений: «Написано не по форме!!»

Как-то в разговоре с Осиным на эту тему я сказал: «Я же не осужденный. Суда над собой не признал. Существующие законы назвал узаконенным беззаконием. Нельзя, никак нельзя нам называть себя осужденными. А вы ведь от тех, кто вам уступит, потом начнете требовать, чтобы они писали уже так: «справедливо осужденный такой-то».
Осин: А что — и будем.
Я: Если мы вам позволим. А мы возьмем и не позволим. Я, вот, научу вас брать заявления у «Вазифа Мейланова».

Вторая многомесячная пытка штрафным изолятором (голодом, холодом, изоляцией, физическим изнеможением) далась мне особенно тяжело: организм мой был уже далеко не тот, что в 81-м году, сказались и первая годовая пытка в ШИЗО (81-82 года), и три года тюрьмы, начались необратимые процессы. Стало болеть сердце, появилась и уже не покидала меня одышка, появился у меня и нейродермит: на ноге, на руке, на шее и на лице появились не заживавшие по нескольку месяцев язвы. На шее и на лице эти язвы превратились в опухоли. Одну из них — на лице — я вырезал уже здесь, в ссылке, 11-го ноября 87-го года, другую — на шее — собираюсь вырезать этим летом. 31-го октября 85-го года я взвесился в тюремной больнице — меня водили в нее из ШИЗО, оказалось, что я вешу 62кг — я потерял, по сравнению с тюрьмой, 11 кг веса. В камеру ШИЗО мне (85-й год) стали давать корвалол, мази, таблетки против нейродермита: лекарства давали, а еду нет, а газеты — нет, а теплую одежду — «нет, не положено!» Дважды гуманисты доводили меня до дистрофии и переводили в больницу — с 8.2.82 по 5.3.82 и с 8.6.82 по 19.7.82.

Когда пришли в первый раз переводить меня в больницу, я находился в камере ПКТ, т.е. получал ту же норму питания 9-б, что и в карцере, но имел право читать газеты, писать письма — вот я и писал , когда в мою камеру вошли борцы за светлое будущее всего человечества, письмо Светлане Балашовой. Обыск, неоконченное письмо берется «на проверку». В заявлении майору Осину я пишу: «Вы ж натяните поводок у капитана Рябышева, а то он с ума сходит: как увидит письма, рвет черновики из-под локтя, писать мешает». Из больницы я возвращаюсь 5-го марта, захожу в камеру ПКТ, меня тут же просят зайти в комнату дежурного и предъявляют постановление: «15 суток ШИЗО за оскорбление сотрудника администрации». Слова о поводке… Майор Осин и подполковник Хорьков уже потом дали мне понять: разгадали, дескать, ваш намек на элементы собаковости у капитана Рябышева. Из больницы — в ШИЗО, через пятнадцать суток я был в том же состоянии, что до больницы.

В тюрьме у меня постоянно опухало лицо, делали уколы глюконата кальция и димедрола. У меня в 85-м в ШИЗО страшно отекали ноги — давали таблетки, выводящие воду из организма. Им важно было, как и во всей остальной их жизни, загнать болезнь внутрь, а снаружи пусть будет все более-менее. Но не было и снаружи. Снаружи были язвы и опухоли.

У меня в ШИЗО разболелся зуб, я решил его удалить, требуя вывести меня в лагерную больницу к зубному. «Нельзя». Через неделю администрация колонии находит решение — вырвать зуб в бараке ШИЗО-ПКТ. Я слышу разговор дежурного прапорщика Набиева по телефону: «А? Что? Сейчас спрошу! Мейланов, у вас какой зуб болит — верхний или нижний? Ясно! Он говорит, у него нижние зубы. Нижние!! Да, да.» Приходит молодая женщина-врач с щипцами для вырывания нижних зубов, меня приглашают в дежурную комнату, делают укол. Наконец, надо же и рвать как-то. Врач растерянно говорит мне (я сижу на табурете): «Вы не могли бы зафиксировать голову?». Я улыбаюсь: «Попробую!». Вот так вот. Ничего, вырвали. И в камеру — «а как же!». И не надо беспокоиться о том, чтоб два часа не кушать: кушать я буду только на следующий день. Присутствовавший при операции главврач больницы И.Ю.Лысенко попробовал пошутить: «Вас можно поздравить с удалением антисоветского зуба?». Я улыбнулся окровавленным ртом.

Я переписываю это письмо, потому что думаю, что письмо, посланное мною отсюда, из Якутии, до вас не дошло: ребятам из КГБ тоже интересно о чем там я пишу в Англию. А писал я торопясь, думая, что меня, быть может, скоро арестуют (мне уже объявили «официальное предостережение» о том, что я буду привлечен по статье 209, если через месяц не начну работать) и мне казалось, что я должен пробить эту броню изоляции, которой окружили меня коммунисты (надеясь за время моей ссылки наврать и обмануть, а там, мол, уже дело будет сделано — иди, переубеждай!).

Вот набросок из моего дневника тех месяцев: «Ведь посадят меня гуманисты в шинелях. Именем народа-гуманиста. Именем народа в шинелях. А через двадцать лет будут натирать слезы рукавом шинели: «Вазиф Сиражутдинович! Ведь если б мы не выполнили, то сами ж сели б… И никто из Димитр Сергеичей нас не вразумил, не сказал словечка останавливающего, а наоборот, говорили, что сейчас начальство все правильно делает».

В тюрьме, одну в начале 83-го, другую в конце его, я написал две статьи: «Разоружение и уголовные кодексы» и «Говорю с коммунистами», их удалось передать из тюрьмы на волю, они были напечатаны в каком-то там Архиве Самиздата, взгляды, в них изложенные, ни на йоту не потеряли актуальности, и я бы хотел их видеть распространенными как можно шире, их место не в архиве, это коммунисты очень бы хотели там их держать. Я бы хотел, чтобы вы познакомились с этими статьями, они мне дороги, они вынашивались в камерах Чистопольской тюрьмы в эпоху андроповского разгула тюремщиков. Статьи эти были у меня конфискованы (но я имел вторые экземпляры их), идеи, в них изложенные и, безусловно, прочитанные временщиками, заставили коммунистов лавировать, срочно исправлять выпущенные ими для народного потребления изречения. Думаю, что сейчас идеи, в них изложенные, особенно актуальны: шелуха слов очередного вещателя отпала, и суть вещей, изложенная в этих статьях, предстает с еще большей убедительностью, потому что это именно суть.

Я живу в маленьком якутском селе, люди здесь ненавидят русских, ненавидят приезжих, считают, что русские отнимают у них страну, а приезжие работу. Говорят на якутском (тюркской группы) языке. Недавно я получил анонимное письмо от группы молодых людей в возрасте 17-20 лет, обращаясь ко мне «Дорогой товарищ Мейланов», они пишут, что им надоело слушать ложь, которую им говорят обо мне, просят, чтобы я сам рассказал о себе и даже просят стать их духовным наставником. Однако письмо, которое я им отправил по указанному ими условному адресу («письмо попадет в наши и только в наши руки») в их руки не попало (я выяснил это через третьих лиц).

Поселили меня поначалу в общежитии — без разрешения местного начальства квартиры мне никто не сдаст. Поселили с алкоголиками, квартира которых была сборным пунктом пьяниц всего района, водку тут не продают — любители спиртного пьют одеколон и духи. Я повел борьбу с алкоголиками. Меня поселили в другую квартиру — к учителю истории, якуту, коммунисту, сталинисту, уставившему комнату бюстом и фотографиями Сталина. Поначалу мы жили с ним вдвоем в одной комнате, затем появился третий жилец, который стал спать на раскладушке все в той же комнате. К этому времени я осмотрелся и навел справки. И самочинно занял пустовавшую квартиру в доме, без каких бы то ни было, удобств: туалет на улице, в доме неисправная печь, которую надо ежедневно топить, для этого нужны дрова, а дров нет, а когда есть дрова, то есть и дым, ибо печка дымит. И квартира эта, и ее печка, оказывается, известны всему селу — и все-таки живу! Воюю с печкой, но — свобода! Я оторвался от навязанных мне соседей.

Ну тут было много разных событий. Якуты ищут встреч и бесед со мной, они научились принимать мой характер и мою манеру поведения как данность. Все это, несмотря на запугивания, беседы и советы не разговаривать со мной, которые дает им милиция (ко мне приходили люди и рассказывали о беседах, проводимых с ними).

Бедная милиция не знает, чего от меня ждать и, похоже, ждет, что я поведу местных якутов на штурм здешнего сельсовета. Бедные, бедные…

Вода тут на зиму заготавливается в форме льда, и лед этот хранится на улице, куски льда периодически заносятся в комнату и растапливаются в бочке. Воды мало, поэтому постираться проблема, искупаться — другая. Мясо дают по нормам — 1 кг на одного человека в месяц. Молочных продуктов (молоко, сметана, кефир, сыр и так далее) в магазинах в продаже нет. В магазинах только банки рыбных консервов, сахар, чай, хлеб, крупа — все!

У меня есть отец и мать, отцу 78, матери 75. Они пишут мне, что у них очень плохо со здоровьем. Мать сильно болеет, лежит, давление у нее, как написал мне в последнем письме отец, 240-260 — но борцы за светлое будущее всего человечества не дают мне паспорта — документа, без предъявления которого авиабилеты не продаются, поездов тут нет. Мне не дают возможности навестить больных и находящихся уже в том возрасте, когда с ними каждый день всякое может случиться, родителей. Это происходит сегодня, сейчас, в то самое время, как английские и американские домохозяйки славят очередного главного тюремщика, пусть они этого не понимают, зато главный тюремщик это очень хорошо понимает, вишь какие речи он, слыша хвалу домохозяек мужского и женского пола, себе позволяет: «Я не подсудимый, а вы не прокурор» — выкладывая главную свою заботу: из тюремщика не перейти б в подсудимые, и то: забота естественная, всех «старших товарищей» пришлось признать уголовниками, а некоторых пришлось и посадить — а то рабы к труду как-то не так стали относиться — производительность труда, знатте ли, у них упала.

Пишите мне по-английски, я разберусь. И напишите мне о себе.

Прошлое письмо ваше я получил через две недели после того, как вы его послали, а я свое послал два месяца тому назад. Пишу вам это письмо и через каждые пять минут подбегаю к печке — чтоб не упустить момент, когда можно будет подложить дрова, дрова сырые, не вовремя подложишь — печь потухнет, потом не разожжешь. С утра я наколол лед, сложил его в ведро и растопил на печке.

 

ОСТАВЬТЕ ОТВЕТ

Please enter your comment!
Please enter your name here

Этот сайт использует Akismet для борьбы со спамом. Узнайте как обрабатываются ваши данные комментариев.